ксения кулько
«Тихая моя родина…»
От ненависти до любви - два города
Много лет назад я, пожалуй, как и многие другие, была под впечатлением от так называемой «громкой лирики», немедленно откликавшейся на события современности, осмыслявшей их и превращавших в явление общественного сознания. Тех поэтов принято называть еще и «поэтами-шестидесятниками» по названию той эпохи, в которой им пришлось жить. Мало кто и из наших читающих современников избежал искушения поддаться заражающей мощи строк Евтушенко, Рождественского, Ахмадулиной, Вознесенского. А после книги Аксенова «Таинственная страсть» так уж подавно невозможно не заинтересоваться их судьбами и тем, как они продолжали писать, несмотря ни на что. Но со временем пришло понимание того, что все они слишком «громкие», слишком пафосные, не зря же их выступления собирали огромные залы и целые стадионы. Тогда стало хотеться чего-то еще, чего-то не столь кричащего, душевного, тихого... Тихого...
Город Сарапул (Удмуртская республика)
Моя любовь к «громкой лирике» и увлечение «поэтами-шестидесятниками» совпали с моим переездом в Санкт-Петербург. Одержав победу на престижной олимпиаде по литературе, я имела право выбирать, в какой ВУЗ страны поступить. Имея на руках такой козырь, как диплом олимпиады, я и подумать не могла о том, чтобы остаться на Родине. Город свой, стоящий на красавице-Каме, я любила, но какой-то жалеющей, сострадающей любовью. Вот уж действительно, кто в здравом уме, столкнувшись с выбором между Санкт-Петербургом и маленьким невзрачным Сарапулом выберет последний? Мой жалкий город я, окрыленная успехами, предпочитала сначала любить издалека, как бы между прочим, где-то глубоко-глубоко понимая, что любить-то особо не за что.
Годы, проведенные в Петербурге, стали для меня, девушки, приехавшей из далекой-далекой глубинки, сначала временем восторга перед величием и мощью этого города. Но со временем все чаще и чаще приходила мысль, что что-то здесь не так. Два часа, чтобы добраться до учебы и работы, два часа обратно: четырех-пяти часов как и не бывало в жизни, вечные пробки, шум и толпа, толпа... Проклятье любого большого города, и Петербург не стал для меня исключением, – это спешка, это одиночество маленького человека среди огромной толпы и полное отсутствие тишины. Тишины не было нигде: ни на учебе, ни на работе, ни на улице, ни в душе. И тогда я, носившая всегда с собой блокнот с любимыми стихами моих «громких» поэтов, записала туда мысли одного из них, такой болью отдающиеся в душе человека, привыкшего к размеренности, тишине и спокойствию:
Проклятье века — это спешка,
и человек, стирая пот,
по жизни мечется, как пешка,
попав затравленно в цейтнот.

Поспешно пьют, поспешно любят,
и опускается душа.
Поспешно бьют, поспешно губят,
а после каются, спеша.

Но ты хотя б однажды в мире,
когда он спит или кипит,
остановись, как лошадь в мыле,
почуяв пропасть у копыт.

Под шелест листьев обветшалых,
под паровозный хриплый крик
пойми: забегавшийся — жалок,
остановившийся — велик.

Когда шагаешь к цели бойко,
как по ступеням, по телам,
остановись, забывший бога,—
ты по себе шагаешь сам!

Остановись, идя вслепую,
о население Земли!
Замри, летя из кольта, пуля,
и бомба в воздухе, замри!

О человек, чье имя свято,
подняв глаза с молитвой ввысь,
среди распада и разврата
остановись, остановись!
И я остановилась. Тот далекий маленький город, который, как мне сначала казалось, я любила и люблю из жалости, стал удивительно великим и почти недосягаемым. Ведь он, наверняка, чувствовал все это время, что любила я его неискренне. Каждый раз, возвращаясь сюда, я поражалась серости, даже убогости окружающего. Но почему, почему душа навсегда с этим, пусть и не рязанским, как у Есенина, но тоже невзрачным «сереньким ситцем небес» Сарапула, с мерным течением Камы, с полуразвалившимися домиками и вечно разрушенными дорогами, с тремя музеями на весь город и одним кинотеатром. Вот уж действительно, «как бы я и хотел не любить, все равно не могу научиться, и под этим дешевеньким ситцем ты мила мне, родимая выть...»
И вот я вновь перед выбором: строить карьеру в Петербурге (а строить было что и было где) или же вернуться в родную республику, в Сарапул или в ближайший от него крупный город – Ижевск. И вновь раздумья: ну какой человек в здравом уме выберет последнее? Но теперь этот человек без здравого ума – я. Человек, остановившийся среди шумной толпы и решивший не идти с ней в ногу – тоже я. Почти 10 лет влюбленности в Петербург, приглашения в аспирантуру СПбГУ и Пушкинский дом закончились разочарованием в городе и все большей тягой на родину. А мои «громкие» поэты постепенно сменились «тихой лирикой» и рассуждениями Рубцова о том, чего никогда не получить в большом городе, куда бы ты ни шел, – о тишине:

Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи…
Мать моя здесь похоронена
В детские годы мои.

— Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу.
Тихо ответили жители:
— Это на том берегу.

Тихо ответили жители,
Тихо проехал обоз.
Купол церковной обители
Яркой травою зарос.
Моя тихая родина – это не Петербург. Моя тихая родина так долго ждала и верила, что я смогу в ее грязи и убогости разглядеть драгоценность. И бродя по улицам города, который когда-то казался мне жалким, я твержу вслед за Рубцовым: «Тихая моя родина, я ничего не забыл». Как оказалось, после стольких лет я действительно ничего не забыла, хоть когда-то и пыталась. Здесь рождалась настоящая дружба, которая жива до сих пор, хоть мои друзья уже живут и в других странах. Здесь так печально происходило прощание с моей первой любовью, эти фонари помнят, как я, трехлетняя, шла из детского сада и уже читала стихи Ахматовой, ловя ртом снежинки. А эта стена в подъезде с надписью «Ксюша, я люблю тебя!» все еще напоминает об искренних детских чувствах, которые, наверное, воспитали чувства другие, более высокие и мудрые. Вмятина на заборе – это я, десятилетняя, учусь кататься на велосипеде, а у папы не хватает на меня терпения. А эта набережная, с которой виден остров пляж, из-за которого встает такая большая луна, что ты невольно задаешься вопросом котенка Гава («Какая она на вкус?») не сравнится ни с какой другой.

С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.
С чего начинается родина? Наверное, с нашего детства, с наших теплых воспоминаний о том, как мы зарывали клад под деревом и выиграли ребят в "казаки-разбойники", она начинается с деревянного домика, где живет твоя бабушка, у которой так сладко спит рыжий кот на печке. Она начинается с бескрайних полей, на которых нет домов эпохи барокко, но зато есть удивительные цветы, которые почему-то не встретишь где-то еще. Она начинается с дряхлого, но любимого теплоходика, везущего тебя вдоль Камы на другой берег в деревню. Родина начинается с той улицы, по которой ты бежал домой со своими первыми победами в школе и рисунками из художки. Родина начинается с тишины. И какой бы серой, скучной и убогой она ни казалась бы вам, она уже началась для вас в этих местах и никогда не закончится и не заменится шумом больших городов. Слушай беззвучие. Слушай... И возвращайся в то место, откуда ты родом, не презирая его.
Уходя, возвращайся
Группа "Зимовье зверей"
Уходя - возвращайся, всегда и везде,
По студёной воде, по горячим ветрам...
Город будет скучать по твоей доброте,
По твоей красоте и красивым делам,

Город будет всех сравнивать только с тобой,
Город будет всех мерить по меркам твоим,
Уходя - возвращайся, по льду и рекой...
Допоём, доиграем и договорим.

Уходя - возвращайся, везде и всегда,
Прожигая года, поджигая мосты...
Город будет скучать и встречать поезда,
И ловить в каждой встречной родные черты.

Уходя - возвращайся, везде и всегда,
Если будет беда и если будет успех...
Пусть открыты тебе всей земли города,
Но мой маленький город уютнее всех.