Илья Титаренко
Природа артиста
Как Станиславский придумал свою «систему»

Идёшь по Столешникову переулку (целый сонм воспоминаний и дум), сворачиваешь к Камергерскому. Ноябрь накрывает капитолийную Москву — с её фасадами, нарядными витринами, огнями и особенной столичной бутафорностью. Не Петербург с его повсеместной декорацией, но идеал лакированной жизни успешного успеха проглядывается. По крайней мере, так это выглядит в голове. Последний раз был здесь в сентябре, на дорогущем спектакле «Кабала святош». Зашёл в фойе, посмотрел на памятник Константину Станиславскому и Владимиру Немировичу-Данченко — основателям знаменитого Московского Художественного театра, людям, изменившим не только русскую сцену, но и само представление о режиссуре.

К. С. Станиславский
превратил режиссуру из технической профессии организатора сцены в самостоятельное художественное искусство и педагогику. До его реформ в конце XIX века театром правили звезды-премьеры, а режиссер лишь следил за тем, чтобы актеры не сталкивались на сцене и вовремя выходили из-за кулис.
И тут приходит странная мысль: если бы кто и меньше всего хотел стать памятником, так это Константин Станиславский. Не потому, что не заслужил. Напротив, его имя давно превратилось в институт, метод, обязательную часть театрального образования и почти нарицательное выражение. Но сам Станиславский вряд ли согласился бы с тем, чтобы его застывший образ принимали за окончательный ответ на вопрос, как нужно играть. Он был человеком движения, сомнения, бесконечного пересмотра. Таким и хочется его представить — не в бронзе, а на детском велосипеде, как в спектакле Романа Габриа «Театральный роман» в Театре имени Ленсовета: живым, подвижным, увлечённым очередной идеей.

Станиславский родился в Москве в 1863 году, в семье промышленников Алексеевых. Его настоящая фамилия — Алексеев, а театральный псевдоним появился позднее. В его биографии довольно легко обнаружить удобную последовательность: любительские спектакли, Общество искусства и литературы, знакомство с Владимиром Немировичем-Данченко, основание Художественного театра в 1898 году. Через четыре года театр обосновался в Камергерском переулке, где и находится по сей день. Но за этой хрестоматийной линией стоит не столько история успеха, сколько история постоянного недовольства уже достигнутым. Станиславский не просто хотел поставить хороший спектакль — он пытался понять, почему один вечер на сцене оказывается наполнен жизнью, а другой превращается в демонстрацию актёрских приёмов.

В «Моей жизни в искусстве» Станиславский описывает не готовую теорию, а собственные художественные искания. Он вспоминает первые домашние представления, увлечение цирком, оперой, балетом, работу с любительскими труппами, ошибки, неудачи и открытия. Важно даже то, как он определяет замысел книги: она должна рассказать о его художественном пути, а не стать исчерпывающей историей Художественного театра. Станиславскому вообще было свойственно возвращаться к уже пройденному, пересматривать его и искать новые объяснения. В предисловии к «Работе актёра над собой» он прямо называет систему «так называемой», а сам труд описывает как многотомное исследование мастерства актёра, основанное на долгом опыте режиссёра, педагога и исполнителя.


А. П. Чехов читает труппе МХТ пьесу «Чайка» (фото: П. Петров)
Система, которой нет

Первое, что стоит запомнить о системе Станиславского, — её нельзя воспринимать как раз и навсегда установленный свод правил. Сам автор не считал её завершённой научной теорией. В предисловии к «Работе актёра над собой» он подчёркивал: «Их цель исключительно практическая. Они пытаются передать то, чему меня научил долгий опыт актёра, режиссёра и педагога». И чуть дальше предупреждал: «Не пытайтесь искать в ней научных корней». У театра, по Станиславскому, есть собственный язык, который рождается непосредственно из репетиционной практики.

Это важная оговорка. Систему часто представляют в виде универсальной инструкции: вот пять принципов, вот несколько упражнений, вот последовательность действий, которая непременно приведёт к убедительной роли. Но Станиславский не столько предлагал готовые ответы, сколько учил задавать правильные вопросы. Что делает мой персонаж? Чего он хочет? Почему он поступает именно так? Что происходит с ним в эту минуту? И главное — как добиться того, чтобы ответ не остался рассудочным объяснением, а стал внутренней необходимостью актёра?
В сущности, речь идёт о борьбе с театральным штампом. Актёр может знать, где нужно повысить голос, когда сделать паузу, как выразительно повернуться к партнёру и в какой момент пустить слезу. Но зритель всё равно почувствует, что перед ним не человек, а демонстрация представления о человеке. Отсюда и знаменитое «Не верю!». В «Работе актёра над собой» эта реплика звучит не как отвлечённый приговор, а как конкретное замечание Торцова ученику, который пытается взять воображаемые деньги, даже не посмотрев на них. Проблема не в недостаточной эмоциональности, а в отсутствии правды простейшего действия.
Собрание сочинений К. С. Станиславского
Действовать, а не изображать

Станиславский предлагает довольно житейский путь к сценическому переживанию. Не нужно с самого начала пытаться вызвать в себе большое чувство. Попытка насильно воспроизвести эмоцию часто приводит к наигрышу: актёр изображает то, что, как ему кажется, должен испытывать персонаж. Вместо этого стоит начать с действия — последовательного, логичного, оправданного обстоятельствами пьесы.

В «Работе актёра над собой» этот принцип раскрывается через многочисленные этюды. Ученики считают воображаемые деньги, ищут пропавшую вещь, пеленают куклу, пытаются выполнить самые обыкновенные бытовые действия. На первый взгляд, ничего героического. Но именно здесь обнаруживается разница между действием и его имитацией. Можно формально протянуть руку к предмету, а можно действительно захотеть его взять; можно изображать поиски, а можно искать, потому что тебе необходимо что-то найти.

Станиславский формулирует результат такой работы через понятие «я есмь»: «Я существую, я живу, я чувствую и мыслю одинаково с ролью». Это не значит, что актёр должен забыть о сцене или буквально превратиться в своего персонажа. Скорее, он должен добиться органичности существования в вымышленных обстоятельствах. Внешнее действие, выстроенное с необходимой точностью, постепенно пробуждает воображение и внутреннюю жизнь. «Логика и последовательность физических действий и чувствований привели вас к правде, правда вызвала веру», — объясняет Станиславский.

Здесь же появляется понятие предлагаемых обстоятельств. Актёр должен не просто знать, что происходит в пьесе, но и представить мир, в котором живёт его герой. Где он находится? Что было с ним до начала сцены? Какие отношения связывают его с другими персонажами? Что он знает, чего боится, чего ждёт? Важную роль играет магическое «если бы»: что бы я делал, если бы оказался в подобных обстоятельствах? Это не попытка механически перенести собственную биографию на чужую роль, а способ запустить воображение и найти человеческую логику поступка. 

Отсюда вырастает и работа с эмоциональной памятью. Станиславский понимал, что личный опыт актёра может стать материалом для роли, но речь не идёт о простом воспроизведении пережитого. Не нужно вспоминать собственную утрату, чтобы непременно заплакать в сцене смерти, или насильно возвращать себя в состояние страха. Важнее обнаружить в себе эмоциональный отклик, который поможет поверить в предлагаемые обстоятельства. Личный опыт становится не готовой эмоцией, а одним из источников сценической жизни.

А. П. Чехов в кругу артистов Московского Художественного Общедоступного театра (К. С. Станиславский справа, с записной книжкой в руках)

Сверхзадача и сквозное действие

Но отдельные правдивые действия ещё не делают спектакль целым. Они должны быть связаны общей целью — сверхзадачей. Это не просто главная мысль пьесы, которую режиссёр может сформулировать в одном предложении. Сверхзадача должна стать внутренним стремлением актёра, тем, ради чего он существует в роли.
Станиславский писал: «Сверхзадачу надо искать не только в роли, но и в душе самого артиста». В этой формулировке, пожалуй, заключается одно из важнейших отличий его подхода от механического исполнения режиссёрского задания. Недостаточно получить от постановщика объяснение, чего хочет персонаж. Нужно найти в этой цели собственный эмоциональный отклик, провести её через себя. При этом личное переживание не должно расходиться с замыслом автора: иначе актёр начнёт играть уже другую пьесу.

Сверхзадача соединяет отдельные эпизоды, реплики и мизансцены в единое сквозное действие. Герой может менять тактику, ошибаться, отступать, противоречить самому себе, но его стремление продолжает двигать роль. В противном случае спектакль распадается на последовательность выразительных, но не связанных между собой сцен. Получается не жизнь, а набор демонстрационных номеров.

При этом Станиславский не предлагал искать сверхзадачу исключительно интеллектуально. Сухая формула, придуманная режиссёром за письменным столом, не оживит спектакль. Она должна вызвать отклик в самом актёре, затронуть его воображение, чувство и волю. Поэтому одна и та же роль у разных исполнителей может звучать по-разному: общая цель остаётся, но человеческий опыт каждого артиста придаёт ей индивидуальные оттенки.
Наброски, сделанные рукой К. С. Станиславского,
иллюстрируют мизансцену одной из театральных репетиций

Партнёр и зритель

Ещё одна важная составляющая системы — общение. Актёр не существует на сцене в одиночестве, даже если произносит монолог. Он постоянно взаимодействует с партнёром, пространством, предметами, обстоятельствами и, в конечном счёте, со зрителем. Реплика не должна произноситься в пустоту: она возникает как ответ на услышанное, увиденное или почувствованное.

В этом смысле партнёрская работа — не просто умение вовремя подхватить чужую реплику. Необходимо слышать другого человека и позволять его действиям влиять на собственное поведение. Даже хорошо знакомая сцена не должна превращаться в воспроизведение однажды найденной схемы. В ней каждый раз заново возникает взаимодействие, и именно оно сохраняет ощущение живого события.

Станиславский стремился освободить актёра от заранее заготовленных интонаций и движений, от привычки играть «вообще». Его интересовала не внешняя выразительность сама по себе, а органическая связь внутренней и физической жизни. Поэтому так много внимания в системе уделяется сценическому вниманию, воображению, чувству правды, мышечной свободе и темпу-ритму. Это не отдельные дисциплины, которые можно освоить по очереди и забыть, а взаимосвязанные элементы творческого процесса.

Отсюда же требование профессиональной и человеческой дисциплины. В статье «Этика» Станиславский писал о том, что актёр не должен приносить в театр житейские дрязги, сплетни, интриги и мелкое самолюбие. Его знаменитая просьба оставлять калоши и повседневные заботы в передней — не столько бытовая инструкция, сколько напоминание о необходимости беречь общее пространство творчества. Театр для него был коллективным делом, в котором личное тщеславие легко разрушает работу целого ансамбля.
К. С. Станиславский на репетиции оперы Гаэтано Доницетти «Дон Паскуале»

Живой человек вместо памятника

Сегодня имя Станиславского нередко произносят так, словно речь идёт о завершённой и безошибочной доктрине. Его система стала частью профессионального языка, а некоторые понятия превратились в удобные ярлыки. «Сверхзадача», «предлагаемые обстоятельства», «сквозное действие», «эмоциональная память» — всё это можно перечислять на экзамене, не приблизившись к главному. Между тем сам Станиславский постоянно предупреждал об опасности формального обращения с его открытиями. Можно выучить последовательность действий и всё равно остаться в области ремесла, если за ними нет поиска правды.

Возможно, поэтому «Моя жизнь в искусстве» и «Работа актёра над собой» стоит читать не как два тома обязательного театрального катехизиса, а как свидетельство человека, который не переставал учиться. Станиславский не просто придумал систему и передал её ученикам. Он пытался описать то, что сам не мог до конца объяснить словами, — природу сценического творчества, в котором сознательная работа должна привести к свободе, а точность действия — к непроизвольному переживанию.

В этом и заключается парадокс его наследия. Станиславский стал памятником, но его главная идея направлена против всякой неподвижности. Нельзя однажды найти правильный способ существования на сцене и затем повторять его всю жизнь. Нельзя законсервировать чувство, зафиксировать вдохновение, превратить живое действие в универсальный рецепт. Можно только снова и снова искать обстоятельства, в которых человек — пусть даже вымышленный — начнёт существовать перед зрителем.

Поэтому мне всё-таки хочется представить Станиславского не застывшим в бронзе, а едущим на велосипеде по Камергерскому, танцующим канкан актерской природы. Человеком, который торопится на репетицию, спорит, передумывает, проверяет очередную гипотезу и не очень доволен вчерашним результатом. Кажется, именно такого Станиславского он сам мог бы признать своим.

Не памятник системе и не себе нерукотворный, а человек, который продолжает её искать.
«Актер должен научиться трудное сделать привычным, привычное легким и легкое прекрасным», — К. С. Станиславский.